Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

том, как он стоял в темноте у моего дома, пока его отец приходил стучаться, ярко горела в моём уме. Но ярче ещё горел страх, что он доберётся когтями до девочки, которую я поклялся защищать своей жизнью.

— Назад, Диор!

— Нет, дай мне только…

— Никакого геройства! Без глупостей, живо, к чёрту, за меня!

Я толкнул, отпихнув её назад к Хоакину. Она схватила меня за запястье, глядя мне в глаза, крича поверх песни резни:

— Да уймёшь ты свои грёбаные сиськи, де Леон?

Схватив «Доблесть», Диор сомкнула пальцы и провела рукой вдоль клинка, рассекая плоть до кости и заливая сребросталь своей кровью.

— А теперь убей этого грёбаного ублюдка!

Феба ухмыльнулась, готовая нырнуть в бой подле меня. Но с рушащихся укреплений наверху тень рухнула к земле подле Ворона, расколов плиты, когда приземлилась. Тёмный доспех, мёртвая голова, оружие поблёскивает кровью в её руках. Поворотом она разъяла рукоять, выдвинув длинный клинок из сердца своей косы.

— Мы встречаемся снова, дитя.

Кестрел навела косу на Диор и улыбнулась.

— Нет теперь сумерек, чтобы спасти тебя.

— Вот дерьмо… — прошептала Диор.

Два Принца наступали, Развязанные вскинули клинки, но я с проклятием сорвал свой бандольер и колесцовые пистолеты, сунул их Хоакину.

— Защити Диор, парень. Обещай мне.

— Клянусь, шевалье.

Я кивнул и оттолкнул его, крикнув его товарищам:

— Все вы — назад к воротам! Защищайте Грааль! Это не битва для смертных!

Эттьен рассмеялся тогда, клыки сверкнули в его залитой кровью бороде.

— Ты ведь тоже человек, де Леон. Столь же смертен, как и все они.

Глядя ему в глаза, я поцеловал серебряное кольцо, что матушка дала мне столько лет назад.

— Я не человек, ублюдок. Я лев.

Я встретил натиск Эттьена, ускользнув от его удара и рубанув по его хребту. «Доблесть» была помазана той же кровью, что поджигала порченых за моей спиной, и один удар по плоти Ворона мог бы его прикончить. Беда была в том, что плоть та была закована в металл, а испытывать сребросталь о боевой доспех, верно, оставило бы меня лишь с погнутым мечом. Единственным открытым местом у Эттьена была голова. Значит, бить по голове.

Феба метнулась к Кестрел, чёрные когти сверкали. Те когти могли рвать сталь, и плоть Воссов тоже — Бог свидетель, шрамов у меня хватало, чтоб это засвидетельствовать. Но, хоть угодники Сан-Мишона и выучили меня держать Мёртвых вне своей головы, всякое преимущество Фебы в скорости перечёркивалось тем, что Кестрел могла читать её мысли.

Угодник хрустнул костяшками, покачав головой.

— Как я сказал, нам был пиздец. Но когда падение — всё, что осталось, падение — всё, что имеет значение. И потому, пока Диор пробивалась сквозь солдат к городским воротам, мы сражались. Горящие и окровавленные тела рушились вокруг нас, гром раскатывался, пушки лаяли, люди кричали, а мы с Эттьеном схлестнулись, будто одни, древняя сила против мощи и скорости рождённого полукровкой. Он отводил лучшие из моих ударов своим молотом, попросту принимал худшие на свою броню, ухмыляясь за той кровавой бородой.

— Не ведай стыда, де Леон. Все люди должны умереть.

Феба вскрикнула, когда клинок Кестрел достал её, глубоко рассёкши бедро.

— Ты — пламя свечи, а мы — буря.

Я выругался, поскользнувшись на окровавленном камне, и тот молот разминулся с моим подбородком на волосок.

— Ты — агнец, а мы — волки.

Сталь пела, гром колотил, жизнь и смерть плясали под барабан.

— Ты — мгновение ока. А мы — вечность.

Диор была у ворот теперь, колотя кулаком, ревя укреплениям наверху:

— Будьте вы прокляты, впустите нас!

Молот Эттьена прочертил чёрную ленту сквозь снег, скользнув мимо моего черепа. Феба и Дева обменивались ударами, кровь пролита с обеих сторон под темп бури наверху. Но, хоть число и было ещё против нас, в том остатке, что решает в битве, всё же кроется удача. И в ту ночь у удачи было имя. Пригожее лицо. Твёрдая рука, и верный глаз, и пистолеты, что я только что ему дал.

Хоакин Маренн прошёл долгий путь со времён своих дней в Авелине. Но в те дни он научился стрелять — охотясь на мелкую дичь в снегах со своими псами. И, стоя подле Диор, глядя через окровавленный мост туда, где дрались Дева и Феба, Хоакин Маренн выхватил один из тех пистолетов и взял прицел.

Я всё ещё бился с Эттьеном, едва ли замечая Фебу и Кестрел. Я слышал песнь когтя и косы, кряхтение боли, пока всё больше и больше Фебы срезалось прочь. Но, замкнув свой разум на разуме Фебы, Кестрел не сознавала умов вокруг себя.

Она ударила низко, отбила высоко, повернувшись в изящном пируэте, и вонзила свой длинный клинок Фебе в рёбра. Я поймал взглядом тот удар через плечо Эттьена, ревя имя Фебы, пока сталь Девы вонзалась до конца. Мёртвая голова на лице Кестрел исказилась, когда она отвела косу, готовая снести Фебе голову с плеч.

— Мы — вечность, — выдохнула она.

Выстрел пришёлся ей в череп, один на грёбаный миллион, серебро пробило мраморную плоть и кость. Хоакин взревел в торжестве, когда голову Кестрел мотнуло вбок, кровь и мозг забрызгали лицо Фебы. Моя плясунья всё ещё была пронзена в грудь, сползая с меча Кестрел, пока коса с лязгом падала на плиты. И с булькающим вздохом и она, и Кестрел рухнули на камень.

Эттьен услышал выстрел, обернувшись увидеть, как падают его сестра и тёмная возлюбленная. И в тот удар сердца я представил мою невесту, моё дитя, этого ублюдка, смеющегося, пока они умирали. Я представил все сияющие мгновения, что у нас были, передумал обо всех воспоминаниях, которых меня ограбили, обо всех «могло бы», и «если б только», и «было бы». И, когда Чёрный Ворон обернулся ко мне, «Доблесть» рассекла воздух, голос мой был шёпотом под ней.

— Ничто не вечно.

Удар был безупречен, но всё же едва довольно силён, пройдя сквозь его бороду и поперёк горла. Голову Эттьена дёрнуло вперёд, хрип забурлил из его рассечённой шеи, а вслед за ним пришло пламя, опалив мою кожу столь яростно, что я пошатнулся, прижав руку к глазам. С разрубленной гортанью Эттьен не очень-то мог кричать. Но, когда его залитая кровью борода занялась огнём, нечто между бульканьем и воем вырвалось из его горящего горла. Страх смерти, пришедшей взять своё. Ужас пред концом вечности.

И,